«Эй, Миллисент, расскажи мне, что у тебя на сердце?» - однажды в безмолвную, весеннюю ночь спросила меня Менди. Я ей не ответила. И в туже ночь решила, что нам следует расстаться. Нет, не потому что Менди была плохой и совсем мне нетнравилась, все как раз наоборот. Я бы испортила ее – загнала бы в рамки своего ничтожества и в итоге, она стала бы такой же несчастной, как и ее первая любовь.
Помню, как уходила. Это было больно. Потому что она совсем не ругалась, потому что не била своими изящными ручками по моему телу, вопя, единственное – зачем. Она просто улыбалась, скрывая глаза за длинной челкой, благодаря за все что было между нами. Я знала, что она плачет, я видела тонкие соленые дорожки на ее щеках, но как бы мне не хотелось подойти и утешить ее, я не могла. Я все решила. Так было лучше. Так будет лучше.
- Я знаю, она ни с кем говорить не будет… - от печальных мыслей меня отвлек голос миссис Хемсворт. Вздрогнув, я поежилась и попыталась, как-то бездарно обнять себя руками. За окном поднималась буря, кажется, будет шторм. Первый в этом году. Как кстати. – Мы могли бы и силой заставить ее, но ведь ничего хорошего это не даст. Она только еще сильнее закроется в себе.
Ах, да. Шелли. Кажется с ее парнем, что-то случилось.
Я попыталась быть максимально отстраненной, думать спокойно, делать вид, что мне все равно. Хотя сердце болезненно пропускало удары в груди и, кажется, уже начало порядком «обливаться кровью». Стараясь дышать тише, я как можно увереннее, сидела в кресле собственного отца, который впрочем, мне никогда таковым и не был, и смотрела в окно. Немного повернув голову вправо, отчего сидящие за столом тетушка и мама не могли видеть моего лица. Моих поджатых трясущихся губ, закрытых глаз и вздернутого, на этот раз, слишком наигранно, подбородка. Опустив руки на колени, я попыталась сцепить холодные непослушные пальцы в замок. С третьего раза получилось.
Сегодня не мой день.
Сегодня я должна быть примерной дочерью и племянницей.
Сегодня игра закончится не в мою пользу.
Сегодня мне придется стать самой лучшей сестрой на свете.
Сегодня еще один день моей апатии, в которой я, кажется, скоро потону окончательно.
Бедная, бедная Милли.
Как мне нравится себя жалеть.
- Мне и не нужно, чтобы она разговаривала, - неожиданно громко и напористо воскричала тетушка, резко опуская чашку на стол, отчего кажется, тонкий фарфор пошел мелкими трещинами. Но сбавив обороты, она чуть позже добавила, - просто, я не хочу оставлять ее одну.
По телу снова побежала неприятная дрожь. Иногда тетушка бывает слишком горяча в своих речах и действиях, в семействе Булстроуд этого не хватает. Мы серая, где-то безвольная масса, поддающиеся апатии и серости момента. Не многие знают насколько яркий, и обжигающий огонь горит в наших сердцах – просто, как повелось, не у всех хватает сил, напористости и желания добраться до него. Поэтому в один прекрасный день огонь затухает, превращается в густой черный дым, который в итоге обволакивает и тело, и разум, и сердце.
- Миллисент, - ох я знаю, я все знаю тетушка. Я должна быть хорошей сестрой, самой лучшей. Сегодня ночью я буду только ей. Потому что тетушка, если бы вы знали о тех темных мыслях, что таятся у меня в голове, вы бы ни за что и никогда не подпустили меня к своей дочери. Поэтому тетушка, я обещаю, я правда обещаю, сегодня ночью, как и сотни других ночей подряд, я буду просто сестрой.
Сжимаю губы, так что они превращаются в тонкую полоску, и пытаюсь улыбнуться. Сказать что-нибудь не получится. Я слишком волнуюсь, мой голос предаст меня, а это недопустимо. Несколько сдержанно киваю и едва ли не срываюсь из гостиной прямиком на улицу. Туда на свежий воздух. Где поднимается буря. Тетушка что-то говорит вдогонку, но я не слышу, мама кричит, чтобы я переждала дома, но я игнорирую ее.
Босиком, в тонком синем сарафане, с распущенными волосами и дрожащими на холоде руками я бегу через сад, и перепрыгиваю через забор.  Он невысокий, старенький, мама хотела сохранить наш летний домик именно в простоте без роскошных ворот и дорогих гобеленов в доме. Поле, кажется невыносимо длинным, а ветер подгоняет меня, дуя прямо в спину, отчего разметавшиеся волосы закрывают лицо, и я почти не разбираю дороги. Молюсь, в первый раз в жизни, веду себя, как чертов маггл, - молюсь, чтобы упасть и сломать себе шею. Это единственное, что меня остановит. Единственное.
Запинаюсь и падаю. Раню коленку и ладони о маленькие камушки на вытоптанной тропинке. Все не важно. Не важно, и не больно. Поднимаюсь и бегу дальше.
Темные тучи нависают над головой и раздаются первые, еще пока далекие раскаты августовского грома. Дрожу сильнее. Мне не нравится гром, я боюсь его еще с самого детства. Небо озаряет яркая вспышка молнии, и я закрываю глаза израненными ладонями, снова запинаюсь, но на этот раз не падаю, только слегка приседаю в высокой траве.
Но и это надолго не задерживает меня. Снова бегу, и останавливаюсь только перед домом семьи Хемсворт. Может быть, будь наши семьи не настолько близки друг к другу, а летние домики находились на разных концах Британии, я бы поленилась преодолевать такое огромное пространство и осталась бы в своей комнате. Осталась бы писать тысячное по счету письмо собственной сестре, которое в итоге так и останется лежать в нижнем ящике моего стола.
Прерывисто и часто дышу. Продираюсь через высокие кустарники гортензии к маленькому окошечку, ведущему в подвал. Я почему-то знала, что оно окажется открытым. Или просто хотела верить.
Бетонный пол обжигает своей холодностью ступни, я скорее преодолеваю расстояние между окном и лестницей, взбираюсь наверх и распахиваю дверь на кухню. Пахнет яблочным пирогом и свежей малиной. Рвусь к следующей лестнице, ведущей на второй этаж, по коридору и прямо в комнату Шелли. Я втыкаюсь в нее всем своим телом и только когда начинаю падать понимаю, что дверь была вовсе незакрыта. Хватаюсь за косяк, отчего ладони пронизывает жгучая боль.
- Мм… больно, - глупо шепчу я и отпускаю единственное, что удерживало меня от падения. Но к моему удивлению совсем не падаю, хотя впрочем, может, стоило завалиться на пол и потерять сознание. Может оно бы к лучшему.